Уральская проза. Немирович-Данченко. Народ в Тагиле
В 1875 году в Нижнем Тагиле побывал писатель Василий Иванович Немирович-Данченко, посетил также Салдинские заводы, Невьянск, Верх-Нейвинск.
Василий Иванович Немирович-Данченко (24 декабря 1844 (5 января 1845 по новому стилю) — 18 сентября 1936), старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. В 1868 году был арестован, а в 1869 году осуждён «за растрату вверенного ему имущества», лишён дворянских прав и сослан в Архангельск. Литературный дебют состоялся в 1863 году с публикации первого рассказа в журнале «Развлечение». Известен как один из первых военных корреспондентов в России. Не принял Октябрьскую революцию 1917 года и в 1922 году эмигрировал. Сначала жил в Германии, затем в Чехословакии. Скончался в Праге 18 сентября 1936 года.
Немирович-Данченко В. Кама и Урал : (очерки и впечатления).
— С.-Петербург : Тип. А. С. Суворина, 1890. — 750, IV с.
XLV.
Народъ въ Тагилѣ.
Въ каждомъ горнозаводскомъ округѣ выработался свой народный типъ. Рабочіе изъ Луньевки, Александрійскаго и Кизеловскаго заводовъ очень не похожи на такихъ же въ Невьянскѣ или Кыну. Работая на одномъ и томъ же дѣлѣ, они складывались при чрезвычайно различныхъ условіяхъ. О первыхъ мы говорили въ своемъ мѣстѣ; теперь же посвятимъ нѣсколько строкъ тагильскому крестьянину. Я здѣсь пробылъ довольно долго и имѣлъ время всмотрѣться въ него, да, сверхъ этого, еще и пользовался указаніями людей, близко знакомыхъ съ дѣломъ.
Въ Тагилѣ до сорока тысячъ населенія; изъ нихъ четвертая часть живетъ, исключительно, заводскимъ дѣломъ. Я не ошибусь, если скажу, что до такой степени развитой въ умственномъ отношеніи народъ мнѣ попадался только на мальцевскихъ заводахъ, да на далекомъ сѣверѣ, въ Поморьѣ. Это на тагильца положило даже особый внѣшній отпечатокъ. Онъ старается быть чисто одѣтымъ, хорошо держится и, вообще, мало похожъ на рядомъ живущаго уральскаго мужика, даже на тутъ же бокъ-о-бокъ потѣющаго подъ огнемъ выйскаго мученика. Ругань здѣсь не въ обычаѣ, и нецензурныя слова не слышатся на каждомъ шагу, какъ въ другихъ мѣстахъ нашего, въ этомъ единственномъ отношеніи, весьма либеральнаго отечества. Тагильцы очень вѣжливы другъ съ другомъ, о дракахъ у нихъ не слыхать. Люди тутъ себя «соблюдаютъ въ аккуратѣ», и съ перваго взгляда вы замѣчаете уже въ нихъ нѣкоторую выдержку.
— Что-же, господа рабочіе,- обращается кто нибудь изъ нихъ къ другимъ:- какъ мы будемъ сегодня вечеромъ, насчетъ гулянки?
— По благородному, главная причина — безъ шута. На озеро пойдемъ — въ прохладу… А вы, Осиповъ, скрипку вашу возьмете?..
— Знаемъ, не мужики, слава Богу…
Тагильцы, вообще, кажутся на Уралѣ нѣсколько высшею расой, хотя тѣ же развитые люди вовсе не считаютъ преступленіемъ, напримѣръ, кражу золота, платины, желѣза. Это своего рода подвигъ, молодечество. Имъ хвастаются и между собою вовсе ужъ не скрываютъ.
— Развѣ это воровство?..- говорили они.
— А что?
— Переводъ!..
Оказалось, что похищеніе этихъ металловъ здѣсь весьма вѣжливо называютъ «переводомъ». Народъ, вообще, ловкій. Даже такихъ зубастыхъ и опытныхъ акулъ, какъ желѣзнодорожные подрядчики, тагильцы съумѣли провести. Не успѣли первые нанять ихъ, какъ разомъ были обсчитаны на сто кубическихъ саженъ земли.
— Ужъ и не понимаемъ какъ! Кажется, зубы мы съѣли на этомъ дѣлѣ, да и обмануть невозможно, а тагильцы съумѣли!
Тагильца нужно видѣть во время страды. Каждый заводъ даетъ подъ конецъ лѣта каникулы своимъ рабочимъ на полевую страду, на косьбу и т. д., и эти то мѣсяца полтора являются для нихъ вполнѣ праздникомъ. Бабы надѣваютъ лучшія платья — глаза слѣпитъ отъ нихъ; мужчины не отстаютъ и щеголяютъ напропалую. Нанять въ это время никого невозможно, даже за тройную цѣну. Работы пріостанавливаются.
— И заводы не стараются вывести это обыкновеніе?
— Напротивъ, оно въ ихъ интересахъ. Потому что для нихъ жизненный вопросъ — мѣстная конная сила, а за время страды населеніе, именно, и коситъ сѣно на зиму, снимаетъ овесъ и ячмень съ полей. Здѣсь даже покровительствуютъ этой страдѣ.
Тагильцы во время страды, по вечерамъ послѣ работы, собираются и подъ музыку открываютъ даже что-то въ родѣ баловъ. Бабы и парни пляшутъ «по-городскому». Хороводовъ не водятъ, давно отъ нихъ отстали. «Помилуйте, мужицкое дѣло!»
Грамотны почти всѣ. По мѣстному распоряженію конторы, кто, работая на заводахъ, не умѣетъ читать и писать, долженъ посѣщать школу. Если черезъ нѣсколько времени онъ остается въ прежнемъ состояніи невѣдѣнія древа познанія, его изгоняютъ изъ завода. Мѣра суровая {Не знаю, существуетъ ли она теперь?}! Начали здѣсь съ мальчиковъ, которые за посѣщеніе курсовъ получаютъ деньги, какъ за рабочій день. Такимъ образомъ тѣ, которые ходили на работу съ отцомъ, чтобы оказывать ему поддержку въ содержаніи семьи, всѣ пошли въ школы. Въ три или четыре мѣсяца они оказались грамотными. Если хотятъ идти учиться и старшіе — это считается здѣсь тоже за рабочій день. Въ Нижнемъ Тагилѣ школа разсчитана была на восемьдесятъ учениковъ, а явилось триста.
Случалось, приходили старики шестидесяти лѣтъ и сами просили выучить ихъ разбирать грамоту. И это не было ужъ особенно рѣдкимъ исключеніемъ. Все это устроилось здѣсь до моего пріѣзда за 5 лѣтъ, а при мнѣ уже задумывалось открытіе высшихъ техническихъ школъ. Тормазилось это полезное дѣло только однимъ: долго, очень долго не могли получить изъ Петербурга разрѣшенія на это. Получили ли теперь, или нѣтъ еще — я не знаю.
Еще нужно отмѣтить одну особенность, заслуживающую полнаго уваженія: классъ закона Божія, въ виду общаго этому краю раскола, замѣненъ здѣсь разсказами изъ священнаго писанія, евангелія и исторіи святыхъ. При школахъ, устроенныхъ въ рудникахъ, имѣются всѣ инструменты рудничнаго дѣла, и мальчики, прежде чѣмъ опуститься въ вѣчный мракъ подземныхъ жилъ, знакомятся съ ними научно.
Открываются школы повсюду. Если при маленькихъ заводикахъ не хватало мѣста, школу устраивали даже въ оставленныхъ сушильныхъ большихъ печахъ. Кромѣ этихъ начальныхъ училищъ, здѣсь еще имѣются народныя школы съ четырехлѣтнимъ, реальное съ шестилѣтнимъ и женское училище — тоже съ шестилѣтнимъ курсомъ. Дѣло здѣсь организовано такъ, что въ послѣдніе два года въ реальномъ училищѣ каждый воспитанникъ долженъ избирать себѣ спеціальность: лѣсную, заводскую, горную или бухгалтерскую. Окончившихъ курсы берутъ во всѣ окрестные заводы: Алапаевскіе, Павдинскіе — за высшее вознагражденіе. Мѣстное управленіе этому нисколько не мѣшаетъ. По всему тагильскому округу тратится на народное образованіе ежегодно, земскихъ и владѣльческихъ, около 95,000 р. Обученіе вездѣ — безплатное; даже семьямъ бѣдныхъ учениковъ оказывается пособіе — въ общей цифрѣ 2,000 рублей.
Поспѣшимъ отмѣтить, что благая мысль обязательности обученія грамотѣ, съ зачетомъ рабочаго дня, также какъ и исполненіе этой мысли, принадлежатъ г.г. Кронебергу и Нитте. Примѣръ, заслуживающій подражанія. Признаемся, мы ни на одномъ заводѣ до тѣхъ поръ, да и впослѣдствіи, не видали ничего подобнаго. Грамотность здѣсь подвинулась настолько, что рабочіе читаютъ, и довольно усердно, газеты, понимаютъ ихъ; не рѣдкость у нихъ найти книгу и, разумѣется, не ту гниль и глупость, какія но лицу земли Русской распространяютъ гг. Леухины, Манухины, а нѣчто обнаруживающее уже нѣсколько пробудившійся вкусъ… Разумѣется, все это мы говоримъ о заводскомъ населеніи.
Хлѣбопашцы — въ иномъ положеніи. Они не отличаются отъ общей безграмотной и темной массы своихъ братьевъ и живутъ бѣднѣе заводскихъ. Даже бокъ-о-бокъ — а какая глубокая разница между тѣми и другими! Тагильцы и живутъ гораздо чище другихъ жителей уральскихъ селъ и городовъ. Даже гигіеническія условія ихъ обихода — иныя. Весь Тагилъ разбитъ на участки, и ежедневно смотрители обходятъ свои участки, наблюдая за чистотою во дворахъ, въ домахъ. Объ осмотрѣ записывается въ бланкъ, выдаваемый домохозяину, причемъ отмѣчаются неисправности, которыя немедленно должны быть устранены.
— И слушаются?
— За два послѣдніе мѣсяца былъ только одинъ случай неисполненія.
Всѣмъ этимъ заводы обязаны г. Рудановскому, здѣшнему доктору, пріобрѣвшему въ наукѣ почетную извѣстность своими изслѣдованіями строенія головного мозга и многочисленными работами по медицинѣ. Онъ съумѣлъ поставить дѣло такъ, что крестьяне теперь не только не боятся госпиталя, а, напротивъ, идутъ туда. Прежде къ больницамъ они относились въ высшей степени недовѣрчиво; ихъ приходилось забирать туда чуть не силой. Ежедневно по улицамъ Тагила ѣздила громадная зеленая фура, въ которую помѣщали всѣхъ недужныхъ. Тамъ, гдѣ она останавливалась, поднимался вой. Бабы цѣплялись за своихъ больныхъ, не давая ихъ; несчастныхъ приходилось отнимать чуть не силою. Вслѣдъ, за фурою, съ распущенными волосами и исцарапанными лицами, бѣжали жены, дочери и матери отправляемыхъ въ госпиталь. Отчаянными криками своими онѣ будили весь околодокъ. Крестьяне, попавшіе въ больницу, смотрѣли на себя, какъ на приговоренныхъ къ смерти; ихъ оплакивали заранѣе ихъ семьи и на выздоровленіе своихъ кормильцевъ смотрѣли только, какъ на счастливую случайность. «Ничего они (т. е. доктора) со мной сробить не могли… Дивно! Морили, морили — да кость, вишь, моя крѣпка, не удалось уморить!» — торжествовалъ выздоровѣвшій, еще болѣе поддерживая въ населеніи ненависть къ врачамъ и врачебной наукѣ. По наивному вѣрованію тагильцевъ, еще недавно больницы были родомъ лабораторіи, гдѣ морили людей «по книжкѣ».
— По какой книжкѣ?
— Отъ начальства зеленая книжка прислана была, чтобы по ней безпремѣнно морить народъ.
— Да зачѣмъ же морить?
— Правильно, значитъ, въ аккуратѣ… Какъ въ книжкѣ сказано…
— Что за цѣль?
— Спужались, потому… Главная причина, чернети много развелось, такъ чтобы поменѣй было…
Такія объясненія въ тѣ времена не были особенною рѣдкостью. Теперь все измѣнилось круто. Въ больницѣ — нѣтъ отбою отъ желающихъ лечь въ нее. Кого не принимаютъ, тѣ жалуются конторѣ — якобы на несправедливость врача. Лекарства прописываются медикомъ, принимаются точно, совѣты исполняются буквально. Довѣріе — полное. При малѣйшемъ недомоганіи, рабочій идетъ къ доктору. Вмѣстѣ съ врачами здѣсь работаютъ ученики и фельдшера. Тѣ и другіе — изъ мѣстной фельдшерской школы, куда они поступаютъ, окончивъ реальное училище. Даже сосѣднія земства берутъ къ себѣ на службу этихъ молодыхъ полуэскулановъ и весьма довольны ими. Главнымъ профессоромъ фельдшерской школы остается, все-таки, тотъ же Рудановскій, который пріучилъ своихъ учениковъ также производить метеорологическія наблюденія, химическій анализъ и многія другія научныя работы. Впослѣдствіи мы увидимъ, къ чему это повело. Они уже облегчаютъ трудъ врача, часто даже вполнѣ замѣняютъ его.
При нижне-тагильской школѣ есть отдѣленіе фельдшерицъ, и первый выпускъ изъ него было въ 70-мъ году. Всѣ онѣ изъ мѣстныхъ жительницъ, и практика у нихъ здѣсь весьма обширная. Особенно довольны ими бабы. У больныхъ — вся прислуга женская; благодаря этому и обращеніе не оставляетъ желать ничего лучшаго. Хорошіе обычаи держатся здѣсь, въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ населеніе не бросилось на золотое дѣло.
Семья, нѣкоторое благосостояніе, стойкость — все это замѣчается въ силахъ углепоставщиковъ, обозчиковъ, дроворубовъ. Но достаточно одной старательской артели выйти отсюда на золотой промыселъ и принести съ собою назадъ хорошій заработокъ, какъ всѣ эти три кита, на коихъ зиждется сила россійской деревни, начинаютъ пошевеливаться, и скоро все уходитъ прахомъ. Вмѣстѣ съ золотомъ развивается пьянство, воровство, легкомысленное отношеніе къ завтрашнему дню, безпомощность передъ бѣдой, лѣнь. Баба смотритъ на себя, какъ на товаръ, который можно продавать дешево или дорого, но непремѣнно продавать; дѣти оказываются заброшенными, избы разваливаются.
Вотъ, напримѣръ, около Тагила — деревня Салки. Крестьяне ея жили прежде углепромышленностью. Они доставляли на заводъ до 18,000 коробовъ угля и получили, такимъ образомъ, 27,000 рублей, не считая другихъ занятій, тоже дававшихъ имъ хорошій заработокъ. Кто-то сманилъ ихъ на золотые промысла. Салковцы бросились туда и на первыхъ порахъ добывали легко много денегъ. Золотая лихорадка совсѣмъ охватила ихъ и закружила. Теперь — здѣсь нищета и голь непокрытая. Конская сила погибла, все населеніе разорилось до-тла, золото отучило отъ постояннаго труда. Хорошіе пріиски всѣ разработаны; остались крайне бѣдные содержаніемъ металла. Хлѣба купить не на что, лошади чахлы, люди тоже. Энергіи обратиться къ старому труду не стало, да еслибы она и оказалась — не съ чѣмъ подняться. Семья разрушена: баба смотритъ на себя, какъ на доходную статью; только теперь никто не хочетъ пользоваться ею, потому что съ мякины да коры она совсѣмъ обезобразилась. Мужики ходятъ голодные. Удастся нажить рубль — пьютъ, завиваютъ горе веревочкой.
— Какъ же вы, братцы, жить-то будете?- спрашиваютъ ихъ.
— А вотъ… найдемъ пріискъ… Сказываютъ, птица такая есть — «золотое перо»… Поймать надо…
А пока птица «золотое перо» летаетъ на свободѣ, разоръ идетъ все шире и шире. Недавніе углепромышленники у себя, въ своихъ же дворахъ, рубятъ хозяйственныя постройки, чтобы отогрѣться какъ нибудь.
— Что же вы въ лѣсъ-то не ѣздите за дровами?
— На билетъ денегъ нѣтъ… Да и коня нѣтъ… Вотъ пріискъ хорошій найдемъ, тогда…
И вѣра въ хорошій пріискъ держится, несмотря ни на что. Своего рода Аладинова лампа!..
Въ другомъ селѣ народъ тоже жилъ лѣснымъ промысломъ. Кто ходилъ въ заводъ работать, кто жилъ въ селѣ. Голодовокъ не было, недоимокъ не числилось, мужики оказывались исправными. Невдалекѣ нашли тоже пріискъ, который на первыхъ порахъ давалъ большіе заработки. Лѣтъ семь имъ существовало село; но роковое вліяніе золота и тутъ дало себя знать: изъ доходовъ новаго промысла поднялись только кабаки; не построились новыя избы, не поправились и не расширились хозяйства. Вотъ уже восемь лѣтъ, какъ пріискъ истощился. Теперь когда-то достаточную деревню узнать нельзя. Дома покосились, заборы порублены на дрова. На девять дворовъ приходится по одной коровѣ, коней нѣтъ. Мужики ходятъ потерянные, голодный тифъ не переводится.
— На что же вы надѣетесь?
— А вотъ Иванъ Афремовъ пошелъ… Въ лѣсъ пошелъ… золота искать… Какъ найдетъ, поправимся.
И, опять-таки, до вожделѣнной поимки птицы «золотого пера», ничего не дѣлаютъ, руки сложили. Да и работать нельзя — не съ чѣмъ. Ни хлѣба, ни земли, ничего. Разумѣется, вымрутъ.
— Ну, теперь, въ наши кротовьи норы милости просимъ!-пригласилъ меня смотритель мѣднаго рудника.
— Въ этомъ костюмѣ?
— Нѣтъ! У насъ вы надѣнете рабочій. Отъ вашего платья ничего бы не осталось.
О рудахъ здѣсь было извѣстно давно, но разработка мѣди начата съ 1814 года. Съ того времени по 1875 годъ былъ извлечено изъ нѣдръ земли въ этой мѣстности болѣе 150.000,000 п. руды, давшихъ 4.996,594 пуда чистаго металла и 40,000 п. малахита. Ежегодно добывается здѣсь до 2.500,000 пуд. руды, изъ которой выплавляется мѣди 2 1/2%. Главнѣйшія породы рудника: мѣдный колчеданъ, смѣшанный съ желѣзомъ и залегающій на известнякѣ. Онъ также является вкрапленнымъ въ діоритъ, требующій буровой работы. Діоритъ переходитъ въ діоритовый сланецъ и бурый желѣзнякъ, содержащій красную и оливковую мѣдныя руды, мѣдную зелень, а иногда даже самородную мѣдь. Тутъ работы производятся клиньями и кайлами. Въ кварцевыхъ штокахъ здѣсь находится фальбортитъ, тагилитъ и демидовитъ. Образовавшаяся изъ механической смѣси діорита съ пустымъ глинистымъ сланцемъ порода содержитъ здѣсь малахитъ и мѣдную зелень. Малахитъ открытъ въ рудникѣ въ 1836 году, и теперь главная масса его уже выработана.
Въ конторѣ рудника насъ ждали.
— Ну… Разоблачайтесь!..
Мы надѣли кожаныя пальто и куртки, высокіе бахилы, на головы вздѣли кожаныя фуражки и, посмотрѣвъ потомъ другъ на друга, отъ души расхохотались. Одинъ очень важный инженеръ, бывшій съ нами, въ новомъ костюмѣ представлялъ столь несчастную, жалкую, хотя и не лишенную нѣкоторой юркости фигуру, что, появись она въ Петербургѣ на улицѣ, навѣрно, всѣ городовые пришли бы немедленно въ немалое волненіе.
— Ну, знаете, ваше превосходительство, вы теперь чистый мазурикъ!..- обратился къ нему кто-то.
— Что, какъ сегодня работы?
— Чудесно… Антирецу много — земли мало!- объяснилъ рабочій у входа въ шахту.
— Вы понимаете этотъ языкъ?..- объяснилъ мнѣ смотритель.- Антирецъ — это все, что содержитъ руду. Остальное — земля. Будь это хотя аметисты, корунды — все равно, земля.
Мы прикрѣпили къ поясамъ нестерпимо дымившія лампочки. Передъ нами какое-то отверстіе. Вотъ, передній сталъ надъ нимъ, и тотчасъ же черная дыра проглотила его. За нимъ была моя очередь. Я взглянулъ внизъ — глубокій колодезь, терявшійся во мракѣ. Оттуда пахнуло на меня сыростью могилы. Болѣе чѣмъ на сто саженъ онъ шелъ внизъ, такъ что если сверху спустить камешекъ, то упавъ на дно, на человѣка, онъ могъ бы убить его сразу, какъ пуля. Съ перваго момента, я понялъ, что тутъ надо держать ухо востро. Лѣстницы были устроены самымъ первобытнымъ способомъ. Колодезь въ нѣсколькихъ мѣстахъ перегороженъ досчатыми заборками, и на нихъ отъ одной къ другой опираются лѣсенки, изъ двухъ продольныхъ жердей, съ перекладинами. Спустишься по такой лѣстницѣ и ищешь ногой доски. Невѣрный шагъ — и сквозь громадныя дырья заборокъ можно полетѣть внизъ, разбиваясь головой о доски другихъ платформъ, о перекладины лѣстницъ.. И самыя лѣстницы были скользки. Видимо, тысячи рабочихъ рукъ десятки лѣтъ полировали ихъ. Даже нога не удерживалась на перекладинахъ. «Осторожнѣе!» слышалось снизу… «Тише!» — кричали сверху, и по тревожнымъ голосамъ новичковъ, спускавшихся въ первый разъ въ подобную шахту, мы понимали, до какой степени имъ жутко… Черезъ нѣсколько секундъ послѣ того, какъ я опустился въ шахту, ея отверстіе уже казалось какимъ-то сѣрымъ пятномъ. Тамъ, за нимъ,- яркое солнце, голубое небо, привольный воздухъ, напоенный ароматомъ сѣверныхъ цвѣтовъ… Тутъ, внизу,- зловѣщій мракъ могилы, сырость этого червиваго хода… Скоро сѣрое пятно точно распустилось во тьмѣ… Ни надъ нами, ни подъ нами — ни малѣйшаго просвѣта; видишь только небольшой клочекъ какого-то бревенчатаго сруба, на который падаетъ тусклый и блѣдный, словно тоже испугавшійся лучъ твоей лампочки… Скоро подъ нами и бревенчатый срубъ пропалъ… Свѣтъ скользилъ уже по изломамъ и чернымъ прослойкамъ какой-то породы, казалось, покрывшейся потомъ. Тутъ сквозь тысячи незамѣтныхъ поръ уже сочилась вода… Черныя струйки ея уже сбѣгали по черной стѣнѣ…. Скоро струйки слились въ ручьи, ручьи тысячами брызгъ стали обдавать наши лица.
— Экая гадость!- жалуется кто-то, а кто — не видите во мракѣ.
— Что-жъ… По крайней мѣрѣ, не сухо встрѣчаютъ насъ — и то хорошо…
Лѣстница кончается… Держась на рукахъ, нащупываете, гдѣ доски платформы. Сталъ на нихъ, наконецъ, и опасливо разглядываешь, гдѣ въ ней провалъ… Вонъ его черная зіяющая дыра. Подходишь къ ней… Съ усиліемъ различаешь въ отверстіи первую перекладину новой лѣстницы. Становишься на нее и самъ чувствуешь, какъ у тебя дрожатъ руки и ноги… Различаешь, что доски этихъ платформъ уже далеко ненадежны, что онѣ вотъ-вотъ рухнутъ… И самъ злишься на свой страхъ, думаешь, что его видятъ другіе… И все ниже, и ниже подъ землю… Теперь милліарды пудовъ ея висятъ надъ тобою… Чуть только сдвинуться имъ,— и ты заживо похороненъ въ этой норѣ… И вдругъ, разомъ дѣлается вамъ до такой степени милъ и близокъ солнечной свѣтъ, такъ васъ тянетъ наверхъ, такъ хочется еще хоть разъ вдохнуть въ себя эту чудную освѣжающую струю вольнаго надземнаго воздуха… «Какъ это прежде я не понималъ этого наслажденія — дышать имъ?» проносится въ вашей головѣ въ то время, какъ вы машинально все ниже и ниже спускаетесь по невѣдомой жилѣ… Что-то движется рядомъ съ вами… Вамъ начинаютъ въ этомъ мракѣ чудиться какія-то безформенныя, но живыя существа… Вонъ изъ этой черной породы колодца точно протягивается къ вамъ и своими холодными, скользкими щупальцами касается вашего лица какое-то чудовищное пресмыкающееся… А тутъ еще каблукъ спускающагося надъ вами задѣваетъ васъ за голову; наконецъ, точно испуганная этимъ подземнымъ царствомъ, ваша лампочка тухнетъ, отъ ужаса закрывая свое подслѣповатое око — теперь уже ничего не видать вамъ. Теперь ваши руки съ какою-то лихорадочною поспѣшностью схватываются за мокрыя перекладины, попадаютъ на влажную стѣну колодца, и студеная вода его безчисленныхъ ручьевъ заливается вамъ за рукавъ. И чудится вамъ, что это не вода, что это черви — влажные, могильные черви забираются къ вамъ на грудь, подъ мышки… Наконецъ, вы на платформѣ… Осторожно останавливаетесь, не выпуская изъ рукъ лѣстницы.
— Чего это вы?- насѣдаетъ на васъ слѣдующій за вами.
— Огня дайте… Лампу зажечь…
И вы чувствуете, что вашъ голосъ какъ-то хрипитъ, точно это не вы говорите.
— Огня, сейчасъ… Вотъ только дайтѣ ногу поставить… Вотъ такъ. Огонь?.. Вотъ, огонь!..
И у него тоже дрожитъ голосъ, и онъ охрипъ. И его рука какъ-то впивается въ перекладину лѣстницы, и онъ не хочетъ отойти отъ нея… Еще бы! Тутъ же зіяетъ провалъ. Одна секунда — и вы внизу… тамъ вонъ, гдѣ ничего не видно, гдѣ только чудится семидесяти-саженная теперь глубина.
— Половину прошли?- не то вопросительно, не то испуганно кричитъ кто-то внизу.
— Какое половину… треть всего! — слышится еще ниже.
— Ахъ, ты, Боже мой!..
И опять все ниже и ниже. И опять считаешь перекладины и съ какимъ-то напряженіемъ вглядываешься во мракъ, точно, вотъ-вотъ въ немъ выступить какая-то огненными буквами написанная тайна… Спускались, спускались,- наконецъ, совсѣмъ стали похожи на мокрыхъ крысъ, что живутъ въ вѣчной тьмѣ водосточныхъ трубъ .
— Теперь скоро… Тутъ смотрите въ оба!
— А что?—опасливо откликаются сверху.
— Тутъ лѣстница висячая… А подъ нею другая такая же!
Мы держимся на рукахъ. Висимъ надъ пропастью… Вотъ-вотъ сорвемся. Съ одной такой лѣстницы,- осторожнѣе чего невозможно — на другую… Наконецъ, внизу тускло блеснули огоньки, слышится плескъ воды, громыханье какихъ-то рычаговъ, шорохъ цѣпей, стукъ водоподъемной машины, журчанье сбѣгающихъ ручьевъ, говоръ людей и гдѣ-то глухо-глухо замирающая пѣсня… Пѣсня — здѣсь, въ этой могилѣ! Да развѣ мертвецы поютъ?- такъ и хочется кинуть вопросъ этому тяжелому сгустившемуся вокругъ мраку…
— Ну, теперь дома!
Нога по колѣно уходитъ въ воду… Вода на днѣ шахты… Какъ ни пыхтитъ, какъ ни надсаждается отливная машина, ничего не можетъ она подѣлать съ этой массой со всѣхъ сторонъ стремящейся сюда воды.
— А вѣдь, въ сто двадцать силъ!..- замѣчаетъ смотритель…
Неужели мы добрались до земли и стоимъ на ней? Направо и налѣво черный корридоръ. Мракъ въ его концахъ. Спершійся воздухъ вздрагиваетъ отъ выстрѣловъ…
— Что это такое?
— А динамитомъ рвутъ руду… Гдѣ твердо…
Жарко тутъ. Такъ и хочется сбросить съ себя все… Изъ одного корридора мы вступаемъ въ другой. Тутъ, напротивъ, почти сквознякъ. Вѣтеръ такъ и несется мимо, точно онъ торопится догнать кого-то и, словно мимоходомъ, тушитъ наши лампочки. Изъ этой жилы въ другую, боковую, гдѣ опять застоялась жара. Направо и налѣво червивые ходы въ черныя ячейки, гдѣ работаютъ совершенно голые рабочіе. Отъ жары они сбросили все съ себя и возятся надъ громадами твердой, какъ камень, породы. Вотъ одинъ весь въ какихъ-то пятнахъ, точно его отъ сырости и мрака всего покрыло лишаями, откусилъ зубами, вмѣсто ножницъ, мягкій динамитъ, вставилъ его въ патронъ и вложилъ въ забойку. Не успѣли мы съ нимъ выскочить въ червивую жилу, какъ въ ячейкѣ послышался грохотъ. Сѣрые клубы дыма повалили оттуда…
— Ну, что?— спрашиваетъ смотритель.
— Хорошій антирецъ!..- И голякъ накладываетъ оторванную отъ стѣны его ячейки породу въ тачку.
По этимъ норамъ, жиламъ и переходамъ нельзя и думать идти одному. Во-первыхъ, легко заблудиться, а во-вторыхъ, въ этомъ лабиринтѣ параллельныя штольни верхнія и нижнія, составляющія нѣсколько ярусовъ, соединяются между собою штреками, которыхъ въ черномъ мракѣ кротовьей норы этой и не замѣтишь. Ступишь, не разглядѣвъ, и очутишься на глубинѣ, разбитый, изломанный, если не убившійся на смерть. Въ корридорахъ, пробитыхъ въ сланцѣ, изломы его блещутъ и лучатся отъ тусклаго свѣта вашей лампочки… Вотъ черная пещера… Точно въ залу попали… Углы ея теряются во мракѣ. Сверху тоже нависъ мракъ… Далеко-далеко бѣжитъ какой-то огонекъ — видимо, рабочій спѣшитъ куда-то… Огонекъ разомъ сгинулъ,- должно быть, рудокопъ свернулъ въ какую нибудь боковую жилу… Вонъ другой вдругъ точно родился во мракѣ, поблисталъ, поблисталъ и умеръ въ томъ же мракѣ. Голоса, силуэты, очертанія стѣнъ — все пріобрѣтаетъ какой-то фантастическій характеръ… На влажной землѣ что-то бѣлое. Опускаю лампочку — противные бѣлые грибы. Сверху каплетъ и льется. Послѣ жары, весь мокрый войдешь въ жилу, по которой сквознякъ такъ и ходитъ — точно въ зимнемъ холодѣ очутился. Зубъ-на-зубъ не попадаетъ…
— Тутъ замерзнуть можно!
— Воображаю, какъ болѣютъ рабочіе?
— Наши привыкли. Нашимъ все равно!..
Вонъ деревянные столбы. По нимъ и по стѣнамъ спускаются какіе-то бѣлые лисьи хвосты. Оказалось, что это растеніе, не видавшее никогда солнца и неба… Вонъ, показываетъ мнѣ рабочій — посѣялъ онъ въ уголку горошину. Она дала бѣлый ростокъ… Дерево крѣпей совсѣмъ зеленымъ стало. Вмѣстѣ съ водой на него попала руда да и покрыла все… Одну балясину, совсѣмъ покрывшуюся, такимъ образомъ, мѣдною пластинкой, послали къ Траутшольду. Особенно, въ одной шахтѣ — теплой, какъ баня — сверху такъ и висятъ бѣлыя кисти растеній, выросшихъ во мракѣ. Нельзя было разсмотрѣть ихъ, слишкомъ высоко онѣ.
Вонъ, въ одномъ корридорѣ разрабатываютъ твердую породу въ такъ называемомъ «лежачемъ» боку. Я поинтересовался узнать, что получаетъ тутъ рабочій за свое истинно-каторжное дѣло. Голый, въ жарѣ, онъ изводится надъ непосильнымъ трудомъ, взрывая динамитными патронами глыбы руды. Когда патронъ заложенъ, ему приходится выбѣгать въ боковую жилу, гдѣ сквознякъ такъ и охватываетъ бѣднягу невыносимой стужей. Оказывается, что за каждую кубическую сажень онъ получаетъ 80 рублей, при чемъ изъ этой платы вычитается стоимость динамита и масла. Въ день, такимъ образомъ, при старательской работѣ, онъ получаетъ до одного рубля за восемь часовъ. Трудъ здѣсь не прекращается ни на одну минуту — каждую галлерею обработываютъ три смѣнныя артели. На всякую изъ нихъ приходится по восьми часовъ. Всего же въ рудникѣ, въ подземныхъ жилахъ его и ячейкахъ, гнѣздится лѣтомъ 300, а зимою 500 человѣкъ. За мягкія породы платится дешевле. Такъ, за разработку руды въ глинѣ дается только по 12 рублей за кубическую сажень.
— Робить много приводится!- жалуется рабочій.- Еще гдѣ воды нѣтъ — на сухомъ мѣстѣ хорошо, а вотъ гдѣ вода — совсѣмъ пропащее дѣло. Внизу-то вода холодная, потому изъ тѣхъ вонъ штоленъ идетъ, не нагрѣвается. А тамъ, вверху, жарко. Стой въ ей по колѣно.. Сейчасъ раны пойдутъ, въ костяхъ заноетъ.
Одинъ рабочій — лежитъ совсѣмъ. Его подняли: оказалось, ревматизмъ такъ схватилъ, что бѣдняга упалъ. Понесли его къ другому колодцу, по которому вверхъ движется бадья съ рудой. Сложили несчастнаго на руду. Шахта — теряется вверху во мракѣ. Снизу освѣщаютъ желѣзную бадью масляныя лампы своимъ краснымъ зловѣщимъ отблескомъ. Заскрипѣла цѣпь, бадья съ рудой и рабочимъ стала вертѣться во всѣ стороны, грузно и медленно подымаясь кверху… Кое-гдѣ до насъ доходили глухіе отзывы ударовъ. Это бадья билась въ стѣны…
Въ одной изъ жилъ щами запахло..
— Неужели у васъ и кухня здѣсь?
— Нѣтъ, это сверху доставляютъ имъ пищу. Хлѣбъ у нихъ свой, а щи на владѣльческій счетъ отпускаются имъ. Это, благодаря статьямъ Бортугалова, стали ихъ давать; прежде не было.
Направо ячейка. Сумрачный рабочій, голый, разумѣется, возится въ ней; рядомъ съ нимъ трехлѣтняя дѣвочка: блѣдная, большеглазая…
— Ты какъ сюда попала?— попробовалъ было ее приласкать кто-то.
Она отшатнулась, какъ-то дико взглянула на насъ и спряталась за отца.
— Фея-то пугливая…
— Сиротка она,- отвѣтилъ за нее рабочій.- Жена у меня померла — оставить ее не на кого; ну, я и беру ее съ собою, пока подростетъ… Все она лопочетъ по-своему — мнѣ и повеселѣй. Точно бы и не въ могилѣ, а то совсѣмъ пропадать надо… мы-то, вѣдь, не какъ прочіе, не по восьми часовъ робимъ, а по двѣнадцати, зимой да осенью, такъ свѣта и не видимъ. Какъ сходимъ сюда, темь еще стоитъ, а выйдемъ — тоже ночь уже!..
Въ самомъ дѣлѣ, странное существованіе! И, тѣмъ не менѣе, какая масса рабочихъ идетъ сюда — только возьмите. Заработокъ въ рудникахъ, все-таки, выше заработка хлѣбопашца уральскаго. Мастеровые, сравнительно съ земледѣльцами, благоденствуютъ. Средняя годовая плата даже заводскому рабочему доходитъ здѣсь до 163 руб. Управленіе всѣмъ 11,000 челов. выдаетъ ежегодно до 1.800,000 р. Понятная вещь, что озябшія послѣ вырубки лѣсовъ поля не дадутъ крестьянину такихъ денегъ.
— Какъ съ земли шубу-то сняли — не родитъ она хлѣба. Холодно ей — укрыться нечѣмъ!
А сколько лѣсу нужно здѣсь — страшно даже становится за будущее, и очень близкое будущее. Такъ, напримѣръ, въ этотъ мѣдный рудникъ идетъ ежегодно до 60,000 бревенъ отличной лиственницы. Дерево гніетъ въ крѣпахъ ужасно. Поставятъ его — двѣ-три недѣли оно постоитъ, а потомъ — крахъ, и совершенно неожиданно валится оно подъ напоромъ милліардовъ пудовъ земли и руды, опирающихся на него. Весь рудникъ состоитъ изъ разрушенныхъ, разработанныхъ породъ. Чтобы онѣ не завалились и не покосили жилы, гдѣ еще въ безчисленныхъ ячейкахъ кипитъ одиночный трудъ рудокоповъ, нужно поневолѣ поддерживать землю все новыми и новыми крѣпями. При перемѣнѣ этихъ крѣпей — работа очень опасна: того и гляди, рухнетъ вся эта слежавшаяся масса и заживо похоронитъ несчастнаго. Вотъ, напримѣръ, жила, по которой идемъ мы. Она вся изъ нагнетающихъ породъ и потому покосилась и искривилась. Того и гляди, что задавитъ насъ. Сердце бьется. Становится жутко, какъ никогда. Еще хуже, когда приходится рыть новые штреки отъ старыхъ шахтъ — тутъ люди задыхаются отъ недостатка воздуха, и свѣчи тухнутъ въ тяжелой напитанной углеродомъ атмосферѣ. Вообще, чѣмъ дальше удаляются отъ шахты, тѣмъ дѣлается труднѣе… Четверть часа прокопается человѣкъ-червякъ въ подземномъ ходѣ, и скорѣй вонъ — схватить нѣсколько глотковъ воздуха, отвести натомившуюся грудь. Случается, что и замертво выносятъ отсюда. Не дешево, вообще, достается право жить и какъ жить!.. А тутъ еще вода заливаетъ штольни и штреки отовсюду.
— Плохо у васъ, вѣрно, работаетъ водоотливная машина?
— А вотъ какъ плохо — если бы она не дѣйствовала, такъ въ полчаса весь рудникъ былъ бы залитъ.
Бываетъ нѣчто и похуже всего этого.
Въ подземномъ царствѣ рудника начинается пожаръ. Загорается дерево. Сквознякъ начинаетъ раздувать пламя, и оно быстро охватываетъ галлерею. Воображаю ужасную картину эту, когда красные взрывы пламени несутся въ черный мракъ этихъ безчисленныхъ жилъ, рвутся вверхъ, на воздухъ, по безконечнымъ колодцамъ шахтъ и спокойными красными озерами разливаются въ большихъ пещерахъ, сланцевые куполы которыхъ зловѣще поблескиваютъ надъ этимъ пожаромъ! Еще недавно начался было одинъ такой пожаръ, да его во-время прекратили, благодаря находчивости г. Собальскаго, который живо заложилъ отверстіе загорѣвшейся жилы, и пламя потухло, задохнувшись отъ недостатка воздуха.
А то и еще тутъ бываютъ случаи: въ пустотахъ разрабатываемой породы скопляется гремучій газъ; пробьютъ такую пустоту — моментальный взрывъ, убивающій нѣсколько человѣкъ.
— Неужели нѣтъ спасенія?
— Лампы Деви предохраняютъ.
— А у васъ такія?
— Пока нѣтъ!
Богъ бережетъ, а между тѣмъ достаточно наткнуться на такой сюрпризъ, и весь рудникъ можетъ быть имъ уничтоженъ, потому что ближайшихъ рабочихъ убьетъ, взрывомъ разрушитъ всѣ шахты, въ томъ числѣ и водокачальню, и кто спасется въ этомъ погромѣ, тотъ утонетъ въ прорвавшейся отовсюду водѣ… Этотъ успокоительный разговоръ намъ пришлось вести на глубинѣ болѣе 700 футовъ подъ землей. Поневолѣ становилось невыносимо; по всякій еще выдерживалъ свой характеръ, боясь прослыть трусомъ. Вѣдь давно извѣстно, что самолюбіе и храбрость — синонимы. Первый измѣнилъ себѣ «его превосходительство».
— А знаете ли, кажется, уже поздно?..
— Ну, нѣтъ…- нерѣшительно отвѣтили ему.
— Я, видите ли, тороплюсь, пора уже…
— Пожалуй, что же…- повидимому, спокойно отвѣтили ему.
Но за то какъ же быстро, то выпрямляясь въ большихъ штольняхъ, то нагибаясь въ штернахъ, мы двинулись по направленію къ выходящей наружу шахтѣ!.. Вотъ и она, наконецъ. Черный колодезь. Сверху журчитъ вода безчисленныхъ ручьевъ. Мы стали цѣпляться вверхъ по лѣстницамъ. Опять тоже мученіе, та же опасность — не туда ступишь, не такъ схватишься за перекладину лѣстницы… Все выше и выше… тѣ же брызги въ лицо, то же скользкое дерево подъ руками, тотъ же тяжелый мракъ, тѣ же поминутно тухнущія лампочки… Вотъ, наконецъ, что-то просѣрѣло надъ нами. Какое-то тусклое пятно опредѣлилось… ярче и ярче… Дышать становится легче… Пятно это поголубѣло; еще нѣсколько усилій, и мы — наверху, подъ безоблачнымъ сводомъ неба, подъ теплымъ солнцемъ.
Глаза жадно разбѣгаются по красивымъ далямъ, гдѣ едва-едва рисуются гряды и конусы Уральскихъ горъ. Грудь дышетъ и надышаться не можетъ… И, вдругъ, всѣмъ стало весело… Быстро, быстро говорятъ всѣ, въ одно и то же время, не слушая другъ друга… Впослѣдствіи, во время войны, я наблюдалъ то же — послѣ только что пережитой опасности… А тамъ, внизу, въ черныхъ жилахъ, въ подземныхъ ходахъ и одинокихъ ячейкахъ работаютъ въ вѣчномъ мракѣ сотни народа… Вѣчно — въ могилѣ…