Уральская проза. Немирович-Данченко. На Выйском заводе
В 1875 году в Нижнем Тагиле побывал писатель Василий Иванович Немирович-Данченко, посетил также Салдинские заводы, Невьянск, Верх-Нейвинск.
Василий Иванович Немирович-Данченко (24 декабря 1844 (5 января 1845 по новому стилю) — 18 сентября 1936), старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. В 1868 году был арестован, а в 1869 году осуждён «за растрату вверенного ему имущества», лишён дворянских прав и сослан в Архангельск. Литературный дебют состоялся в 1863 году с публикации первого рассказа в журнале «Развлечение». Известен как один из первых военных корреспондентов в России. Не принял Октябрьскую революцию 1917 года и в 1922 году эмигрировал. Сначала жил в Германии, затем в Чехословакии. Скончался в Праге 18 сентября 1936 года.
Немирович-Данченко В. Кама и Урал : (очерки и впечатления).
— С.-Петербург : Тип. А. С. Суворина, 1890. — 750, IV с.
XLIV.
На Выйскомъ заводѣ.
Тагилъ нельзя считать селомъ или только заводомъ. Это большой городъ съ сорокатысячнымъ населеніемъ, хорошо обстроенный и прекрасно содержимый. Онъ очень красивъ, если смотрѣть на него съ каменныхъ скалъ, находящихся около. Направо, внизу, массы домовъ точно сбѣгаются къ красивому собору и церквамъ, позади — грандіозная панорама уральскихъ вершинъ.
Прямо передъ вами — гора Высокая, этотъ сплошной желѣзный рудникъ. Какъ Благодать, такъ и она, просто-на-просто, представляютъ массу руды, заключающей до восьмидесяти пяти процентовъ чистаго металла. Ее снимаютъ слоями сверху. Тутъ не надо ни углубляться внутрь, ни рыть себѣ червеобразныхъ ходовъ и жить въ землѣ, чтобы добыть необходимую породу. Бери ее, откуда хочешь — съ вершины, съ откосовъ, снизу…
Высокая представляетъ собою громадное богатство, принадлежащее нѣсколькимъ владѣльцамъ. Между ними наиболѣе крупные, разумѣется, Демидовы, хотя въ 150 лѣтъ они не выработали здѣсь и шестой доли своего участка. На этой горѣ поднимается много дымковъ; надъ ея прослоинами возятся сотни рабочихъ, грузя руду на телѣжки для подвоза къ доменнымъ печамъ. Ближе Высокой горы — озеро, которое сегодня все зыблется и мерцаетъ подъ яркимъ свѣтомъ солнца. У самаго берега большое село Гальяны…
Дали отовсюду заставлены могучими, суровыми массами горъ. Онѣ придаютъ удивительное величіе этому сѣверному пейзажу. Будь поярче краски, попышнѣе зелень, поголубѣе небо, не проносись порою въ восточномъ вѣтрѣ такая холодная струйка воздуха, можно было бы подумать, что какая нибудь благодѣтельная фея перенесла тебя далеко-далеко, на теплый югъ, гдѣ, вмѣсто этихъ пихтъ, едва-едва колышутся тонкія вершины тополей и кипарисовъ, гдѣ съ горъ вѣетъ ароматомъ дикихъ цвѣтовъ, гдѣ тихія воды дремотно ластятся къ теплому берегу, гдѣ сонно скользятъ по ихъ лазури золотые лучи не нашего сѣвернаго солнца… Не успѣлъ я еще насмотрѣться на эти, казалось, всебольше и больше хмурившіяся дали горнаго пейзажа, какъ меня окликнули.
— Можно ли увлекаться природой, когда васъ на Выйскомъ рудникѣ ждутъ?
Немного къ сѣверу отъ Тагила, при впаденіи въ мѣстное озеро рѣки Выи, находится большой заводъ того же имени. Мы мигомъ дошли до него мимо длиннаго ряда почти непрекращавшихся построекъ и домовъ. Подъ навѣсомъ горбились цѣлыя горы бурой земли съ множествомъ зеленыхъ каменьевъ, поблескивавшія кое-гдѣ колчеданомъ. Только на вѣсъ, на ладони, можно было убѣдиться, что здѣсь находится металлъ. Кое-гдѣ попадаются тутъ и куски малахита, идущаго на разныя подѣлки, на краску… Сверху на этихъ горбахъ изрѣдка выдѣлялась розовая тальковая масса. Самую руду не трудно по виду отличить отъ бураго желѣзняка. Всѣ кучи шлаковъ — съ замѣтнымъ мѣднымъ блескомъ купферштейна. Ихъ здѣсь не выкидываютъ; они идутъ въ плавку вмѣсто флюсовъ. Руда отбрасывается въ маленькія, эллиптическія печи на слой древеснаго угля. Все это ярко горитъ зеленымъ, изумруднымъ пламенемъ, переходящимъ иногда въ нѣжнорозовый цвѣтъ. За одинъ разъ, на одну «колошу» насыпается четыре рѣшетки угля (1/4 короба) и отъ 16 до 18 п. руды, смѣшанной съ шлаками, помогающими ей плавиться.
Печи устроены такъ: вверху, куда бросаютъ руду,- колошникъ, внизу — два жерла (въ сущности — одно, но раздѣленное на-двое). Холодный воздухъ снизу проникаетъ въ печь, вверху нагрѣвается въ колошникѣ и потомъ, уже нагрѣтый, гонится внизъ. Всѣхъ печей здѣсь пять эллиптическихъ, двѣнадцать малыхъ и двѣ большихъ. Работаютъ на всѣхъ — пустующихъ нѣтъ. Надъ печками — желѣзная кровля. Ходъ въ печь устроенъ внизу, подъ землей; трубы съ нагрѣтымъ воздухомъ проходятъ внизъ и проводятъ жаръ прямо въ уголь. Изъ большой трубы такой нагрѣтый воздухъ проходитъ сквозь шесть отверстій тонкими второстепенными трубами въ фурмы, въ уголь и руду, которая, по мѣрѣ плавки, опускается вмѣстѣ съ жидкими шлаками на лещадь. Шлакъ, какъ болѣе легкій, всплываетъ наверхъ и, поспѣвъ, сквозь тонкій выходъ, красной огненной струей льется въ желѣзные ковши на колесахъ, озаряя окружающій мракъ багровымъ свѣтомъ внизу, въ то время, какъ въ вышинѣ, во тьму, густящуюся надъ кровлей, рвутся изъ колошниковъ зеленые и розовые языки насыщеннаго газомъ пламени. Когда шлаки выпущены, печь настаивается, т. е. жидкую руду въ ней болтаютъ съ углемъ, потомъ желѣзными лопатами выгребаютъ раскаленную пѣнку, плавающую на поверхности руды.
На противоположной сторонѣ печи изъ устроеннаго тамъ выхода ужо для металла выгребаютъ сначала угли, потомъ желѣзнымъ ломомъ пробиваютъ отверстіе въ твердой массѣ застывшаго шлака, и когда въ немъ вспыхнетъ красное, словно налившееся кровью око — рабочіе отходятъ прочь. Сначала въ эту дыру бѣжитъ багровая струя шлаковой лавы, потомъ въ ней начинаютъ вспыхивать бѣлые огоньки… Огоньки чаще и чаще. Румянецъ пропадаетъ, лава блѣднѣетъ, и, наконецъ, льется сплошная, ослѣпительно бѣлая, жидкая мѣдь…
— Вотъ оно, молочко какое…- шутятъ рабочіе.
— Похлебай, похлебай-ка его!
— Безъ хлѣба-то?
— А для этого молочка-то и желѣзный ломъ за хлѣбъ сойдетъ!
Штатъ каждой печи въ смѣну: подмастерье, двое рабочихъ и откатчикъ. Работа идетъ у нихъ круглый годъ, при чемъ первый, т. е. подмастерье, получаетъ въ день по 70 к. (въ праздникъ — по 1 р. 5 к ), вторые по 50 к. (въ праздникъ — по 75 к.), откатчикъ со ста пудовъ шлаковъ рудныхъ — 11 3/4 к., росштейныхъ — 15 к., потому что послѣдніе требуютъ болѣе аккуратности. Всего откатчикъ въ день заработаетъ 40 к., а въ праздникъ — 60 к.
Типы рабочихъ весьма интересны. Все это изрѣдка оживляющійся, но обыкновенно сумрачный и молчаливый народъ. Грешневики сползли на затылокъ, открывая потные, покраснѣвшіе, точно мѣдь, лбы; лица — будто онѣ обожжены на этомъ вѣчномъ огнѣ искусственныхъ вулкановъ. Посконныя рубахи взмокли совсѣмъ… «Потъ-то у насъ соленый — до измору работаемъ!» — услышите вы здѣсь. Одинъ бокъ, плечо и рука закрыты чѣмъ-то въ родѣ фартука съ нарукавникомъ, потомъ надѣтъ настоящій фартукъ съ нагрудникомъ — запономъ…
Есть что-то фантастическое въ этихъ черныхъ силуэтахъ, снующихъ подъ краснымъ, зловѣщимъ отблескомъ лавы, выдвигающихся изъ тьмы и снова уходящихъ въ нее. Кажется, будто тьма ихъ рождаетъ, и, умирая, они опять обра щаются въ тотъ же тяжелый мракъ. Ихъ голоса хриплы, какъ шумъ нагрѣтаго воздуха, разгоняемаго по трубамъ; дыханіе съ громкимъ свистомъ вылетаетъ изъ натуженныхъ грудей, какъ рѣзкая струя того же воздуха, врывающагося въ раскаленный уголь сквозь фурмы. Работа у нихъ далеко не изъ легкихъ… Обожженныя лица, пятна отъ обжоговъ на рукахъ.
— Тутъ съ однимъ жукомъ намаешься.
— Какой это жукъ?
— Здѣшній жукъ. Онъ, братъ, чисто руки-то пообломаетъ… Какъ пристанетъ, ломомъ еле-еле его выбьешь.
Оказывается, что жукомъ называютъ «возстановленное» желѣзо, образующееся на днѣ печи во время плавки. Его откалываютъ, вбивая желѣзные буры снизу, иначе бы лещадь печи совсѣмъ заполнилась имъ. Для отбивки этого зловреднаго жука нужно двоихъ рабочихъ… Одинъ держитъ буръ, другой долбитъ его молотомъ въ голову.
— Отчего это желѣзо жукомъ прозвали?
— Отцы наши…
— Это, вишь,- вмѣшался другой рабочій… — На хлѣбѣ тоже жукъ есть… Колосъ портитъ, зерно ѣстъ. Ну, а это нашъ жукъ, собственный!.. Вездѣ, братъ, этихъ жуковъ понасажено… Вездѣ свой жукъ…
Отсюда ежедневно добывается двѣсти пудовъ чистой мѣди, или росштейна, которые должны идти во вторичный обжигъ и плавку. Росштейнъ — это соединеніе сѣрнистой мѣди съ сѣрнистымъ желѣзомъ. Съ нимъ тоже возня не малая.
Легче всего работа здѣсь у подмастерья. Онъ, кромѣ наблюденія за остальными рабочими, засыпаетъ руду въ колошникъ. На это требуется опытность, потому что по виду фурмъ нужно знать, куда именно засыпать: назадъ ли, въ бока или въ середку.
— Сколько всего выплавляется здѣсь мѣди?
— Изъ двухъ милліоновъ двухъ тысячъ пудовъ руды ежегодно металла получается 72,000 пудовъ… Работа у насъ на мѣстномъ заводѣ потому тяжела, что нѣтъ ни страднаго {Страднымъ временемъ называется здѣсь полтора мѣсяца, которые даются заводскимъ рабочимъ на полевыя работы и сѣнокосы.} времени, ни праздника. Пятьсотъ человѣкъ круглый годъ должны находиться при своихъ печахъ, даже не исключая Пасхи. Остановить печь нельзя.
— Однако выбиваніе желѣза и шлаковъ чего стоитъ!
И дѣйствительно, въ одной изъ печей при мнѣ оказался жукъ. Его должны были откалывать семеро рабочихъ въ поту, въ натугѣ такой, что потомъ они чуть не валились на землю. Иной разъ и валятся… Одинъ вышелъ, накачалъ себѣ воды и припалъ къ ней; кажется, оторви его отъ нея, на мѣстѣ бы умеръ. И такъ круглый годъ, а за этимъ годомъ — другой, третій, четвертый,- сколько хватитъ, вообще, силы — безъ отдыха изводиться на тяжеломъ дѣлѣ.
Вонъ, напримѣръ, работа надъ громаднымъ ковшомъ, куда палитъ прямо изъ жерла жидкій росштейнъ. Сначала на немъ отлагаются грязныя пленки, круглыя, какъ блины. Ихъ снимаютъ, подъ ними показываются темнокрасныя, чистыя, пузыристыя. Сравненіе, пришедшее мнѣ въ голову, очевидно, усвоено и рабочими.
— Тутъ у насъ круглый годъ масляная!- шутили они, потѣя въ жару, окружающемъ какою-то невозможною раскаленною атмосферою этотъ котелъ.
— А что? — Ишь, какъ блины-то печемъ… Только хозяева ихъ ѣсть будутъ… не мы!
— Ну-ка, повара, скорѣе, скорѣе!- подбодрялъ ихъ подмастерье.
Круги красныхъ блиновъ все росли и росли; одинъ за другимъ снимался оттуда.
— Блины-то получше овсяныхъ!
— А тутъ мы и свиней, бываетъ, палимъ.
— Какъ это?
— Да просто… Въ праздникъ. Опустимъ за уши да за ноги — сейчасъ и вонъ,- а она, свинья-то, уже вся бѣлая…
Темнокрасные сначала блины свѣтлѣли и свѣтлѣли…
— Вотъ теперь настоящая мѣдь пошла; теперь блины пшеничные у насъ будутъ…
Оказавшуюся подъ росштейномъ мѣдь стали поливать водою и потомъ отбили оставшійся металлъ изъ ковша ломомъ. Но громадный кусокъ мѣди, полученный такимъ образомъ, еще былъ раскаленъ…
— Теперь вотъ крестить будемъ младенца-то…- продолжали смѣяться рабочіе.- Безъ попа, по-заводски, окрестимъ.
Его бросили въ водоемъ. Влага внизу заклокотала съ такой силой, какъ будто сквозь нея изъ-подъ земли пробивался громадный источникъ кипящей воды… Стѣны зданія вздрагивали. Намъ казалось, что кусокъ мѣди подпрыгиваетъ тамъ.
— Заплясалъ,- засмѣялся рабочій…- Не любитъ она, мѣдь-то, купанья нашего…
— Ну, теперь и намъ можно!
Въ сторонѣ устроены желѣзные насосы…
Прямо съ жару, рабочіе, въ чемъ были, такъ и бросились туда, подъ студеную струю, падавшую сверху. Едва отдышались подъ нею.
— По нашему дѣлу коли бы не это — умирать надо!..
— Одной водой и оправляемся.
— Тяжела наша работа… Охъ, тяжела!- жаловались здѣсь…- Главное, отдохнуть некогда. Какъ запрягся, такъ ужъ все и вези. Другой работы нѣтъ!..
— Вы какъ думаете: на насъ живого мѣста нѣтъ, все обожжено… Сколько наболѣешь, пока пріобыкнешь… Случается, жидкой мѣдью обольетъ — ну, тогда и смерть. Мы и бабъ-то нашихъ мало видимъ. Потому съ этой работы — куда же баба? Домой придешь и ѣсть-то отъ устали не можешь. Свалишься и спишь, что кусокъ этотъ же — ткнулъ онъ ногой массу мѣди. Какъ чурка! Иной разъ будятъ, будятъ — добудиться не могутъ.
И дѣйствительно, при взглядѣ на эту безвыходную, вѣчную истому рабочаго, какъ жалки и мелки казались мнѣ наши жалобы на непосильный трудъ, на нищету. Попробуйте этакъ трудиться и получить ради этого возможность только-только не умереть съ голоду. Страшной цѣной дается повсюду право на жизнь, блѣдную, тусклую, всю уходящую на изморъ, на натугу.
— Тяжело вамъ, братцы!- невольно проговорилъ я…
— На томъ свѣтѣ, сказываютъ, легче будетъ. Пекломъ-то насъ не испугаешь, мы и на этомъ при емъ состоимъ!..